Весной 1910 года молодожены Николай Гумилев и Анна Ахматова отправились в свадебное путешествие в Париж. Среди их новых многочисленных знакомых из мира искусства был и молодой художник из Италии по имени Амедео Модильяни. Между ним и Ахматовой вспыхнул роман — короткий, яркий и почти легендарный... Более полувека Ахматова молчала об этой любви, и лишь спустя полвека решилась рассказать о той истории. Воспоминания Анны Ахматовой о ее парижском знакомстве с Амедео Модильяни были впервые опубликованы в 1964 году.
«Он был совсем не похож ни на кого на свете»
Николай Гумилев упорно ухаживал за Анной Ахматовой пять лет. Ахматовой льстило такое внимание, она с удовольствием гуляла с ним по паркам, беседуя о мировой поэзии и читая стихи, но долгое время не отвечала взаимностью. Четыре раза он предлагал ей руку и сердце, трижды получал отказ, но все-таки добился своего.
«Я выхожу замуж за друга моей юности Николая Гумилева. Он любит меня уже 3 года, и я верю, что моя судьба быть его женой… Я не могу оторвать от него мою душу. Я отравлена на всю жизнь... Но Гумилев — моя Судьба, и я покорно отдаюсь ей. Не осуждайте меня, если можете. Я клянусь Вам, что этот несчастный человек будет счастлив со мной», — писала Ахматова.
21 апреля 1910 года Гумилев сообщал поэту Валерию Брюсову: «Пишу Вам, как Вы можете видеть по штемпелю, из Киева, куда я приехал, чтобы жениться. Женюсь я на А.А.Горенко, которой посвящены «Романтические цветы». Свадьба будет, наверное, в воскресенье, и мы тотчас же уезжаем в Париж».
Свадьба Ахматовой и Гумилева состоялась в Николаевском соборе села Никольская Слободка недалеко от Киева. Мемуаристка Аманда Хейт впоследствии записала со слов поэтессы: «Родственники Ахматовой считали брак заведомо обреченным на неудачу, и никто из них не пришел на венчание, что глубоко оскорбило ее».
«В Париже поселились на rue Bonaparte, 10. Ходили по музеям, посетили средневековое аббатство Клюни, Зоологический сад, сиживали в любимых Гумилевым кафе Латинского квартала, были в ночных кабаре», — вспоминала Ахматова.
С Амедео Модильяни поэтесса познакомилась в кафе «Ротонда», где в начале ХХ века собиралась монпарнасская богема. О первой встрече с художником Ахматова вспоминала, что он был одет почти нелепо — в желтые вельветовые штаны и куртку из той же ткани, однако его манеры и умение подать себя заставили поэтессу восхищаться новым знакомым и даже дать ему свой адрес. Правда, несмотря на довольно свободные отношения в только что заключенном браке, Ахматова заметила, что Модильяни раздражает ее молодого мужа.
В ту поездку в Париж она видела Модильяни чрезвычайно редко, всего несколько раз. По словам Ахматовой, его, наверное, больше всего поразило в ней свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие ее давно привыкли. Модильяни повторял: «Передача мыслей... Это можете только вы».
«Он был совсем не похож ни на кого на свете, — вспоминала поэтесса. — Голос его как-то навсегда остался в памяти. Я знала его нищим, и было непонятно, чем он живет. Как художник он не имел и тени признания... Вероятно, мы оба не понимали одну существенную вещь: все, что происходило, было для нас обоих предысторией нашей жизни: его — очень короткой, моей — очень длинной. Дыхание искусства еще не обуглило, не преобразило эти два существования, это должен был быть светлый, легкий предрассветный час».
Среди египетских цариц
Вскоре Ахматова и Гумилев вернулись в Россию. Главный редактор журнала «Аполлон» Сергей Маковский оставил такую запись об их совместном возвращении: «Анна Андреевна, хорошо помню, меня сразу заинтересовала, и не только в качестве законной жены Гумилева, повесы из повес, у которого на моих глазах столько завязывалось и развязывалось романов «без последствий», — но весь облик тогдашней Ахматовой, высокой, худенькой, тихой, очень бледной, с печальной складкой рта, вызывал не то растроганное любопытство, не то жалость».
Затем последовало знаменитое путешествие поэта в Африку, подарившее миру цикл прекрасных стихов, а Ахматовой — страдание от одиночества. Она чувствовала себя покинутой, и именно в это время ей стали приходить письма из Франции от Модильяни. После возвращения Гумилева домой супруги поссорились, и Ахматова уехала одна в Париж. Официальным поводом для поездки стали Русские сезоны Дягилева.
В Париже Ахматова, конечно же, снова встретила Модильяни. По ее словам, он очень изменился: «весь как-то потемнел и осунулся». И был все так же беден. Однако не жаловался ни на явную нужду, ни на столь же явное непризнание. В это время он занимался скульптурой, работал во дворике возле своей мастерской.
«Он казался мне окруженным плотным кольцом одиночества, — вспоминала поэтесса. — Не помню, чтобы он с кем-нибудь раскланивался в Люксембургском саду или в Латинском квартале, где все более или менее знали друг друга. Я не слышала от него ни одного имени знакомого, друга или художника, и я не слышала от него ни одной шутки... Очевидной подруги жизни у него тогда не было. Он никогда не рассказывал новелл о предыдущей влюбленности (что, увы, делают все). Со мной он не говорил ни о чем земном. Он был учтив, но это было не следствием домашнего воспитания, а высоты его духа».
В это время Модильяни бредил Египтом. Он водил Ахматову в Лувр смотреть египетский отдел, уверял, что все остальное недостойно внимания.
«Рисовал мою голову в убранстве египетских цариц и танцовщиц и казался совершенно захвачен великим искусством Египта, — вспоминала Ахматова. — Он говорил: «Драгоценности должны быть дикарскими» (по поводу моих африканских бус) и рисовал меня в них. Водил меня смотреть cтарый Париж за Пантеоном ночью при луне. Хорошо знал город, но все-таки мы один раз заблудились. Он сказал: «Я забыл, что посередине находится остров». Это он показал мне настоящий Париж».
Больше всего они говорили друг с другом о стихах. Оба знали очень много произведений французских поэтов... Как-то раз Ахматова зашла к Модильяни в мастерскую, не застала его и решила подождать его несколько минут. У нее в руках была охапка красных роз. Окно над запертыми воротами мастерской было открыто, и она, от нечего делать, стала бросать в мастерскую цветы. Не дождавшись Модильяни, ушла. Когда они позже встретились, Модильяни недоумевал, как поэтесса могла попасть в запертую комнату. Ахматова объяснила, как было дело. «Не может быть, — они так красиво лежали», — сказал художник...
«Рисовал он меня не с натуры, а у себя дома, — эти рисунки дарил мне. Их было шестнадцать. Он просил, чтобы я их окантовала и повесила в моей комнате. Они погибли в царскосельском доме в первые годы Революции. Уцелел тот, в котором меньше, чем в остальных, предчувствуются его будущие «ню»...», — вспоминала поэтесса.
«Хранцужанка приехала»
В начале июля 1911 года Ахматова вернулась из Франции. «Я приехала в Слепнево прямо из Парижа, — вспоминала поэтесса, — и горбатая прислужница в дамской комнате на вокзале в Бежецке, которая веками знала всех в Слепневе, отказалась признать меня барыней и сказала кому-то «К слепневским господам хранцужанка приехала»».
Годы спустя Ахматова спрашивала вернувшихся из Европы друзей и знакомых, слышали ли они о художнике Модильяни, видели ли его работы. Но новостей о нем не было. «Мне долго казалось, что я никогда больше о нем ничего не услышу... А я услышала о нем очень много...», — вспоминала поэтесса.
В 1921 году из прошлогодней европейской газеты Ахматова случайно узнала о смерти Модильяни — примерно через год после того, как это случилось. Потом, в 1930-х годах, Ахматовой много рассказывал о нем Илья Эренбург, который посвятил ему стихи в книге «Стихи о канунах». Он подружился с Модильяни в 1912 году и общался с ним до отъезда в Россию в 1917-м.
После расставания с Ахматовой Модильяни продолжил рисовать свою русскую музу. По оценкам исследователей, ее черты узнаваемы примерно в полутора сотнях произведениях художника.
Следующей музой Амедео стала англичанка Беатрис Гастингс — поэтесса и литературный критик. Портреты Амедео приобрели черты африканских масок, работы начали регулярно появляться в галереях, появились первые заказы.
После Беатрис художник встретил молодую француженку Жанну Эбютерн. Застенчивая и деликатная девушка из строгой католической семьи стала его женой и последней музой. Родители девушки были против их союза, но Жанна была готова на все ради любимого. Они переехали в Ниццу с надеждой поправить пошатнувшееся здоровье Модильяни и выгоднее продать его работы богатым ценителям искусства. Там появилась на свет их первая дочь.
Вскоре они вернулись в Париж, Жанна ждала второго ребенка. Однако последовала трагическая развязка. Амедео в январе 1920 года скоропостижно скончался от менингита, а узнавшая об этом Жанна обезумела от горя и на следующий день выбросилась из окна пятого этажа... Единственную дочь художника забрала на воспитание его сестра, жившая в Италии.
«Похоронили Модильяни в складчину, — писал Илья Эренбург в своей книге «Люди, годы, жизнь». — Год спустя в Париже открылась выставка его работ. О нем писали книги; на его картинах наживались. Впрочем, это настолько обычная история, что о ней не стоит много говорить…».
«...Опять Модильяни незаметно бродит за мной»
В своих воспоминаниях поэтесса упоминала 16 портретов, которые она привезла в Россию. Революция, постоянные переезды и неналаженный быт не позволили Ахматовой сохранить даже дорогие сердцу вещи. «Их скурили солдаты в Царском», — говорила Ахматова о судьбе рисунков. Сохранился только один из набросков, самый любимый, где Ахматова изображена в образе «Ночи».
Корней Чуковский вспоминал, что Анна Ахматова не расставалась «только с такими вещами, в которых была запечатлена для нее память сердца. То были ее «вечные спутники»: шаль, подаренная ей Мариной Цветаевой, рисунок ее друга Модильяни, перстень, полученный ею от покойного мужа»...
«Мы не комментируем и не обсуждаем, как и что было у Ахматовой и Модильяни на самом деле, — говорит основатель и первый директор Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме Нина Попова. — В какой-то степени это будет нарушением ее воли: Ахматова не хотела, чтобы эти рисунки видел ее читатель, считала их частью своей личной истории».
В 1965 году Анна Ахматова побывала за границей, чтобы получить почетную степень доктора литературы Оксфордского университета. На обратном пути из Лондона она посетила места своей молодости. Особенно ей хотелось в Париж. Там ее сопровождал писатель Георгий Адамович, эмигрировавший во Францию после революции. Впоследствии он вспоминал, что она с радостью согласилась поездить по городу и сразу же заговорила о Модильяни. Показала гостиницу, где жила во время своего «парижского романа». «Вот мое окно, во втором этаже. Сколько раз он тут у меня бывал», — тихо сказала Анна Андреевна, опять вспомнив о Модильяни...
В 1990 году были опубликованы две строфы Ахматовой, не вошедшие в ее «Поэму без героя». В них она вспоминала Париж и единственный раз упоминала Модильяни: «В синеватом Париж тумане, // И, наверно, опять Модильяни // Незаметно бродит за мной. // У него печальное свойство // Даже в сон мой вносить расстройство // И быть многих бедствий виной...».
В 1993 году в Венеции была организована выставка произведений Модильяни с его ранними рисунками. Специалисты определили восемь из них, изображавших Ахматову в виде обнаженной модели...
И, наконец, почти два десятка лет назад, во время Европейского экономического форума, произошло знаковое событие: директор компании «Рюрик» Нильс Нильсон подарил Президенту России Владимиру Путину рисунок Модильяни, изображавший Анну Ахматову, — для будущего Президентского центра искусств.
Рисунок изображал Ахматову в виде «ню» в намеренно архаизированной стилистике, наподобие древнеегипетского рельефа: фигура в профиль развернута влево, голова — вправо. Прежде рисунок долгое время находился в собрании друга и покровителя Модильяни доктора Поля Александра, покупавшего его работы и оплачивавшего его мастерскую. В дальнейшем рисунок с образом русской поэтессы, как и все собрание доктора-мецената, перешел к его сыну...
Сергей ЕВГЕНЬЕВ
Специально для «Вестей»
