Свое семейное счастье известный драматург, прозаик и поэт, автор комедии «Недоросль» Денис Иванович Фонвизин нашел... на государственной службе. Как говорится, тяжба помогла. В то время он был секретарем советника Екатерины II графа Никиты Ивановича Панина. В обязанности Фонвизина входило участие в судебных разбирательствах по поводу жалоб, поступавших графу.
Дело Катерины Ивановны
Судебный процесс Катерины Ивановны Хлоповой по спору о наследстве своего отца, казалось, не был чем-то особенно примечательным. Единственная дочь купца Роговикова, Катерина рано осиротела и стала наследницей огромного состояния в триста тысяч рублей. Ее делами занимался дядя-опекун, откупщик и директор санкт-петербургской конторы Государственного банка Семен Федорович Роговиков.
Вскоре у девушки появился жених - Алексей Хлопов, служивший адъютантом у графа Захара Григорьевича Чернышева. Однако опекун Катерины Ивановны был против ее замужества, поскольку в таком случае терял контроль над огромным состоянием. Ни на какие уговоры он не поддавался, и влюбленные тайно обвенчались в деревенской церкви.
Возмущенный дядя-опекун использовал это обстоятельство, отказав племяннице в выдаче наследства. В 1767 году Семен Роговиков умер, и у Катерины Ивановны появилось больше шансов получить законную долю своего наследства.
В том же году муж Катерины Ивановны, Алексей Хлопов, подал в суд на вдову Роговикова, Анну Яковлевну Роговикову, дабы в законном порядке получить положенные деньги. Заодно он подкрепил свои притязания челобитной на имя самой императрицы Екатерины II. Рассмотрение тяжбы она поручила 3ахару Григорьевичу Чернышеву, Никите Ивановиче Панину и Ивану Перфильевичу Елагину.
Тяжба затянулась, Хлопов скоропостижно умер, оставив свою жену фактически без средств к существованию. Именно в этот момент, в 1768 году, за дело молодой вдовы в качестве поверенного и взялся Денис Иванович Фонвизин. Он вник во все обстоятельства и искренне хотел помочь обиженной стороне. Фонвизин хорошо знал Хлопова. Отец его жил в Москве по соседству с родителями Фонвизина. Известно также, что Хлопов бывал у Дмитревского и тот отзывался о нем как о «малом добром».
Стараниями Фонвизина процесс сдвинулся с мертвой точки, и даже судья уверял, что дело обязательно решится в пользу Катерины Ивановны. Но случился неожиданный казус: Фонвизин воспылал к ней страстью, и во время очередного заседания судебный стряпчий открыто обвинил Фонвизина в предвзятости, стремлении помочь «своей любовнице».
По рассказам современников, один вельмож, бывших на стороне Роговиковой, сказал однажды на заседании: «Охота верить показаниям Фонвизина, который хлопочет о выгодах своей любовницы!». После чего тот, защищая права и честь молодой вдовы, прямо в зале сделал ей предложение, которое и было принято.
В итоге судебного дела Катерина Ивановна получила половину причитающихся ей денег и огромный дом на Галерной улице. А сама она стала для Фонвизина «его Катей», с которой молодой литератор обвенчался в 1774 году.
«Любовное происшествие»
31 октября 1774 года писатель сообщил о своей предполагавшейся женитьбе младшему брату Никиты Ивановича Панина - Петру Ивановичу Панину, находившемуся тогда в Симбирске. Панин витиевато отвечал на это письмо: «За обращенное ко мне приятельское уважение уведомлением о предположении Вашем вступить в брачное сочетание с Катериною Ивановною Хлоповою благодарю я Вас всепокорно. Поздравляю как самих Вас, любезный приятель, так и через Вас же дорогую Вашу невесту вседушевно со оным между Вами любовным происшествием. Желаю всем сердцем, чтобы сей союз составил и на самый продолжительный срок обоюдное Ваше во всем наилучшее благосостояние, и удовольствие в том всеконечно будет моею совершенною радостию самое искреннее участие».
8 ноября Фонвизин уже сообщил Петру Ивановичу Панину о состоявшемся бракосочетании, и Петр Иванович, поздравляя, просил уверить Катерину Ивановну в том, что его «приятельская преданность и почтение» к Фонвизину будет «неразделяемо относиться» и к его супруге.
Как отмечала литературовед Наталья Дмитриевна Кочеткова, автор книги «Фонвизин в Петербурге», родные Дениса Ивановича не сразу одобрили его выбор, ведь Катерина Ивановна принадлежала не к дворянскому, а к купеческому сословию. И отец, и сестра Федосья Ивановна высказывали свои сомнения, однако Фонвизин своего решения не изменил.
Пришлось применить и некоторую дипломатию: записочку сестры, в которой говорилось о ее «неверии», он разорвал, а письмо, в котором Федосья Ивановна желала счастья брату и его невесте, послал Катерине Ивановне. «Возвращаю Вам, дражайший Денис Иванович, письмо Вашей сестрицы, — отвечала невеста Фонвизину. — Уверяю Вас, что мне обещание дружбы ее очень приятно, что я все употреблю к снисканию ее любви и дружбы. Прошу поблагодарить от меня Василия Алексеевича (Аргамакова, мужа Федосьи Ивановны. — Авт.) за его приписание и уверить его в моем почтении».
В лице Катерины писатель обрел надежного друга, помощника и поддержку. Со временем расстроившееся здоровье Катерины Ивановны потребовало лечения, для которого супруги в 1777 году отправились за границу.
«Мы не знаем всех причин, заставивших писателя предпринять это путешествие в 1777—1778 годах, - отмечала Наталья Кочеткова. – Смелые шутки Фонвизина задевали высокопоставленных лиц. Разнесся слух о том, что один «случай острого слова» в адрес Потемкина навлек на Фонвизина неприятности, в связи с чем он взял отпуск и отправился путешествовать по Европе... Во всяком случае, немаловажным основанием послужила и болезнь Катерины Ивановны, которую Фонвизин хотел показать лучшим французским врачам».
Более года они находились в южной Франции. Пребывание за границей не стало для Фонвизина отпуском в полном смысле этого слова. Для членов русских посольств, зарубежных политических деятелей и дипломатов Денис Иванович не был просто частным лицом: в дипломатическом мире его знали «по репутации». Он выступал как представитель Никиты Ивановича Панина - главы внешней политики России.
В Варшаве Фонвизина и его жену с почетом встретил русский посол и постоянно оказывал им всяческие знаки внимания. В Мангейме Фонвизина милостиво принял курфюрст и вел с ним беседу полудипломатического характера. Этот визит, так же как и трехнедельное пребывание Фонвизина в Дрездене, имел немаловажные последствия. Именно в это время Российская империя участвовала в мирном улаживании конфликта между Пруссией и Саксонией, связанного с территориальными притязаниями мангеймского курфюрста. Переговоры Фонвизина, по всей видимости, способствовали урегулированию этого вопроса.
Во Франции Фонвизин был приглашен в одно из парижских литературных обществ, где он встретился с деятелем американской революции Франклином. Встреча происходила в самый разгар войны за независимость в Северной Америке. Несмотря на настойчивые обращения англичан к русскому правительству, Россия отказывалась помогать им в подавлении восставших американских колоний.
Никита Иванович Панин впоследствии стал инициатором политики «вооруженного нейтралитета», направленной против Англии. К этой политике, официально провозглашенной в 1780 году, примкнул ряд северных держав, что обеспечивало Америке возможность вести торговлю и срывало экономическую блокаду, задуманную Англией. Денис Иванович Фонвизин выступал неизменным помощником в сложном деле подготовки и осуществления смелых политических замыслов Панина.
«Комары итальянские похожи на самих итальянцев...»
К началу 1779 года супруги Фонвизины вернулись в Петербург. И хотя детей у них не было, в доме Фонвизиных всегда было многолюдно. Хозяева радушно встречали гостей, обсуждали с ними петербургские новости, делились впечатлениями от прочитанных книг и виденных спектаклей, говорили об искусстве. Поэт Михаил Никитич Муравьев писал сестре: «Вчерась был я еще в первый раз у Фонвизина, несмотря на то что давно был знаком ему и имел его позволение ходить к себе. И говорено об эстампах».
Вскоре после возвращения из путешествия, в мае 1779 года, Фонвизин опубликовал в петербургском журнале «Академические известия» очередной перевод с французского: «Та-Гио, или Великая наука, заключающая в себе высокую китайскую философию». Речь шла здесь о взаимоотношениях государя и подданных. В это же время Фонвизин обращается к созданию комедии «Недоросль».
В 1783 году Фонвизин по состоянию здоровья ушел в отставку. В последние годы жизни он не превращал работать над литературными произведениями, хотя и сильно болел. Его жена Катерина Ивановна оставалась его верным хранителем, другом и помощником, все время находилась рядом, помогала и ухаживала за ним.
В 1784 году Фонвизин с женой уехал за границу, где пробыл до весны 1785 года. Он надеялся поправить расстроенные финансовые дела покупкой и продажей произведений искусства. Однако, хотя и привез множество произведений, входящих ныне в эрмитажную коллекцию, больших доходов не получил.
Во время заграничного путешествия, в августе 1784 года Фонвизин писал родным из Лейпцига: «Жена моя, ехав без девки, выносит храбро все дорожные беспокойства. Ты не поверишь, какое нахожу в ней утешение и как я рад, видя ее здоровою. Однажды прихворнула было она в Кенигсберге; разболелся у нее зуб; но мы с ним церемониться не стали, и тотчас решилась она его вырвать, что благополучно и исполнено».
Упоминал Фонвизин также одну из встреч в дороге: «Обедать приехали мы в Либаву к почтмейстеру, старику предоброму и хмельному. Он обедал в гостях и подгулял. Жена моя так ему понравилась, что он то и дело целовал ее руку. Потчевал нас всем, что мог у себя найти, говорил нежности так смешно, что мы умирали со смеху».
«Мы оба, слава богу, здоровы и помаленьку продолжаем наше путешествие, - сообщал Фонвизин родным из Боцена в сентябре 1784 года. - Если после сего письма вы от нас не скоро получите, то, бога ради, молчание наше ничему другому не приписывайте, как тому, что мы, не останавливаясь, едем. Нам нетерпеливо хочется скорее доехать до Флоренции, чтоб получить там наши письма и чтоб отдохнуть подолее. Дорога надоела нам несказанно. Два месяца, как все едем, а до Рима еще месяц надобен».
Из Флоренции в октябре 1784 года Фонвизин писал: «Мы оба, слава богу, здоровы и живем по Флоренции, где останемся до будущей недели... Климат здешний можно назвать прекрасным; но и он имеет для нас беспокойнейшие неудобства: комары нас замучили так, что сделались у нас калмыцкие рожи. Они маленькие и не пищат, а исподтишка так жестоко кусают, что мы ночи спать не можем. И комары итальянские похожи на самих итальянцев: так же вероломны и так же изменнически кусают. Если все взвесить, то для нас, русских, наш климат гораздо лучше».
«Состояние здоровья моего отчасу лучше становится, - сообщал Фонвизин из Рима в марте 1785 года. - Доктор мой уверяет меня, что я от слабости скоро оправлюсь и что буду здоровее прежнего. Дай бог, чтоб его предсказание исполнилось, так как до сих пор все его старания и труды удавались. Мы с женою великую надежду на искусство его полагаем... За совет ваш ехать осторожнее мы благодарим от всего сердца и, конечно, употребим всю возможную осторожность. Мы едем теперь полюднее, нежели сюда ехали. Жена моя берет с собою служанку, да из Вены хотим взять повара; итак, будут у нас два экипажа. Все мы будем вооружены пистолетами и шпагами и надеемся проехать тем безопаснее, что, сказывают, и воров от Вены до нашей границы нет; а от Смоленска до Москвы, сами знаете, что бояться нечего. Ты не можешь себе представить, матушка, как был я болен и в каком состоянии была бедная жена моя. Благодарю бога, все прошло, и мы оба здоровы».
«В распоряжении жены моей»
Тем не менее, здоровье Фонвизина расстроилось, так что он в 1786 году даже составил завещание, назвав в нем своим душеприказчиком Петра Ивановича Панина. «Заведенная мною коммерция вещами, до художеств принадлежащими, и отправляемая ныне санкт-петербургским первой гильдии купцом Германом Клостерманом, должна остаться в полном и единственном хозяйстве и распоряжении жены моей».
Вместе с тем управление «коммерцией» завещалось Клостерману, доказавшему «свою честность, рачение и разумение». Клостерман открыл в Петербурге и Москве антикварные магазины, продававшие произведения искусства. В Германии и Италии Фонвизин посещал художников, осматривал картинные галереи, закупая предметы искусства, картины, заказывая копии с всемирно известных оригиналов.
Именно Клостерману, согласно завещанию, Фонвизин доверил продажу части своей библиотеки, собрания картин и гравюр. Среди них, в частности, был том, содержавший двести гравюр Рембрандта. Вещи, не предназначавшиеся для продажи, Клостерман уложил в ящики и хранил в специально нанятом для этого сарае.
В июне 1786 года Фонвизины уехали в Австрию и возвратились в Петербург лишь к осени 1787 года. Фонвизина не стало в конце 1792 года, он был погребен на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры. Любящая супруга пережила его на четыре года.
Сергей Евгеньев
Специально для «Вестей»
